Эта история произошла не в дальних странах и не когда-то в прошлые века, а здесь, в Украине, всего несколько лет назад. «Пожалуйста, приезжайте к нам, рабби, судя по всему, это были евреи», — попросили по телефону посланника Хабада в городе Хмельницкий, раввина Александра Файнгольда. Хмельницкая область включает десятки деревень и небольших городов, в которых проживает по несколько еврейских семей. Несмотря на то, что они разбросаны по всей территории области, раввин Файнгольд был с ними в постоянной связи. Время от времени он ездил по этим маленьким городкам, встречался с этими семьями, проводил для них уроки Торы, укрепляя их дух и просветляя душу. Раввин заботился о том, чтобы эти евреи могли достойно отпраздновать еврейские праздники, снабжая их всем необходимым, на Суккос отправлял им «передвижнуюсукку», иногда привозил их в город Хмельницкий для того, чтобы они отпраздновали вместе с городской общиной Шабос.
В то утро, в начале месяца кислев, раввину Файнгольду позвонил один из евреев, живущих в городе Нетишин, и попросил его срочно приехать. Он сообщил, что во время работ на земельном участке, предназначенном для строительства крупного торгового центра, бульдозер раскопал многочисленные человеческие останки. Найденные тут же обрывки книг, написанных на иврите, указывали на то, что это еврейское захоронение.
Раввин Файнгольд бросил все дела и выехал с группой экспертов в Нетишин. С помощью мэра, муниципалитета и местной прокуратуры в течение двадцати четырех часов были решены все вопросы. Муниципалитет выделил землю для перезахоронения останков, прокуратура оформила необходимые документы. Останки были захоронены на новом месте в соответствии с требованиями Ѓалохи. Муниципалитет забетонировал участок и поставил памятник над братской могилой.
В четверг на той неделе раввину Файнгольду снова позвонили из Нетишина. Оказалось, что история массового захоронения и перезахоронения евреев предыдущего поколения взволновала горожан и вызвала пробуждение еврейского самосознания. Евреи просили раввина приехать к ним в эту Субботу и помочь им провести этот святой день в соответствии с еврейскими традициями их предков. Рав Файнгольд не мог им отказать. Он решил отклониться от обычной практики празднования Субботы в хмельницкой синагоге и вместе с группой евреев поехал в Нетишин. Поскольку там не было синагоги, в здании муниципалитета выделили большую комнату для нужд еврейской общины в субботу.
На вечерней молитве и последующей трапезе, длившейся в течение нескольких часов, царила праздничная возвышенная атмосфера. Пища физическая соседствовала с пищей духовной: мясо, рыба и всевозможные лакомства, Субботние песни, слова Торы, лехаимы, хасидские танцы.
На утренней молитве раввин Файнгольд произнес перед чтением Торыдрошу, раскрывающую основные понятия беседы Любавичского Ребе на тему недельной главы. Среди молящихся был восьмидесятилетний старик по имени Василий. Он сидел в углу комнаты, и рав Файнгольд заметил, что с ним происходит что-то странное. Во время молитвы Василий то снимал, то одевал свой картуз, как бы желая показать, что он хочет выглядеть как еврей, но что-то мешает ему, и он снова сидит с непокрытой головой. Ясно было, что в его душе происходит внутренняя борьба.
Раввин Файнгольд подумал, что надо было бы выяснить, в чем причина такого поведения старика. Он тихо спросил у одного из стоящих рядом знакомых евреев, действительно ли Василий является евреем. Тот ответил, что, по-видимому, старик был евреем, так как известно, что он был обрезан в детстве, еще до войны. Во время чтения Торы, раввин Файнгольд вызвал Василия к Торе. «Как тебя зовут?» — спросил он. «Василий Моисеевич. Василий бен Моше», — был ответ, и рав Файнгольд повторил это имя. В конце чтения он собирался произнести традиционное благословение вызванному к Торе, но его душа воспротивилась. «Что это за имя такое, Василий?!» — подумал раввин. Есть много разных имен, которыми называли евреев в бывшем Советском Союзе: Миша, Саша, Борис, Владимир, Марк, Аркадий… Но Василий — это типично гойское имя! «Скажи мне, — спросил рабби Файнгольд Василия, — у тебя есть другое имя? Может, тебе было дано еврейское имя?» Василий стоял, завернувшись в талес, вцепившись в рукоятки, на которые намотан Свиток. Он посмотрел на рава Файнгольда, потом на Тору, но не вымолвил ни слова. Было видно, что он хочет что-то сказать, но не может. Его руки начали трястись. Он крепко сжал Свиток, как бы пытаясь почерпнуть из него силы, заручиться его поддержкой. Его губы дрожали, глаза наполнились слезами. Он был не в состоянии говорить. Молящиеся, заметив драму, разворачивающуюся возле Свитка Торы, собрались у импровизированной бимы. Все смотрели на Василия, ожидая, что он ответит. Совершенно ошеломленный происходящим, рав Файнгольд тоже смотрел на него.
И тут Василий начал говорить: «Да, у меня есть другое имя. Меня зовут Азриэль. Азриэль бен Моше… Это произошло на Рош ѓаШоно в 1941 году, здесь, в Нетишине. Фашисты согнали всех евреев в здание нашей синагоги. Мой дед был раввином города. Дед был выдающимся человеком. У него было красивое одухотворенное лицо, на котором выделялись длинная белая борода и горящие глаза. Он был знатоком Торы и настоящим руководителем, все слушались его. Я гордился тем, что я его внук. В том самом году мне исполнилось двенадцать лет. Дедушка начал готовить меня к бар-мицве — учил меня, как читать Свиток Торы и возлагать тфилин. Но на Рош ѓаШоно все закончилось. Проклятые нацисты согнали всех евреев в синагогу, а оттуда погнали нас длинной колонной через весь город к окраине. Дедушка-раввин шагал впереди, и мы все следовали за ним: я, мои родители, братья и сестры, бабушки и дедушки, родственники, друзья и соседи, — вся еврейская община. Проклятые немцы шли конвоем, охраняя колону, им помогали румыны. Огромное напряжение и страх ослабили меня, у меня пересохло в горле. Я обратился к одному из охранников — румыну — и попросил у него немного воды. Неизвестно почему, но он сжалился и дал мне напиться. Наконец мы пришли к большому сараю, куда немцы всех и загнали. Так как я пил воду, мне захотелось в туалет, и я начал искать укромный уголок в стороне, чтобы меня никто не видел. Но сарай был без внутренних стен, и я не мог найти подходящее место. Тут я заметил в дверях того же румына, который дал мне воды. Я обратился к нему снова и попросил у него разрешения выйти по нужде. К счастью, он позволил мне. Я вышел из сарая и начал осматриваться в поисках подходящего места. Увидев на расстоянии 200–300 метров густо растущие кустарники, я направился туда и укрылся среди них. Через несколько минут я услышал громкие голоса и крики. Немцы выгнали всех из сарая и приказали копать глубокую траншею. Я стоял и дрожал от страха, не смея дышать, боясь, что меня могут обнаружить. Я видел это… Их всех расстреляли. Все они были там: дедушка, бабушка, мои родители, братья и сестры, друзья, соседи — все они были убиты там. В живых не осталось никого из еврейской общины. Они убили всех… Три дня я прятался в кустах, не решаясь выйти. Я боялся, что меня ищут, что они найдут меня. Трое суток я сидел там в кустах, дрожа от страха. Земля на том месте шевелилась. Очевидно, в ком-то еще теплилась жизнь, но вскоре все замерло…
Через три дня, под покровом ночи, я вернулся в город, и пошел в дом одного близкого друга нашей семьи. Он был потрясен, увидев меня, так как был уверен, что никто не остался в живых. Он спрятал меня в подвал. Я скрывался там несколько лет. Хозяева опускали мне туда немного еды. Иногда ночью я поднимался на несколько минут, чтобы подышать чистым воздухом. Так я прятался в подвале до конца войны. Они сказали, что теперь меня зовут Василий, а не Азриэль. С тех пор я стал Василием…»
Азриэль-Василий стоял, говорил и плакал, завернувшись в талес, держась за Свиток Торы, а молящиеся стояли вокруг него, слушая его с широко раскрытыми глазами. «Дедушка хотел подготовить меня к бар-мицве, чтобы я читал Тору. Но дед был убит и мой отец был убит, все они были убиты. Остался я один — мальчик двенадцати лет. Азриэль «погиб», он остался там, в кустах. Его место занял Василий. Азриэль так и не отпраздновал свою бар-мицву. Василий никогда не думал, что ему нужна бар-мицва».
В комнате воцарилась тишина, никто не мог открыть рта. «Ты понимаешь, что здесь сейчас произошло?! — вдруг воскликнул один из приехавших с раввином ешиботников, обращаясь к Азриэлю-Василию. — Ты видишь, что круг замкнулся?! В начале этой недели твой дед «встал» из могилы, в которой он пролежал с 1941 года, и первое, что он сделал — позаботился о своем внуке! Твой дед сделал так, чтобы ты смог отпраздновать бар-мицву и поднялся к Торе… И вот, ты, Азриэль бен Моше, был вызван к Торе здесь в Нетишине, в городе твоего деда. Ты читал все так, как учил тебя твой дед!»
Хотя первоначально рав Файнгольд планировал ввернуться обратно в Хмельницкий на исходе Субботы, он покинул город вместе со своей командой только на следующий день. В воскресенье утром все евреи Нетишина праздновали бар-мицву Азриэля. Пусть с опозданием в семьдесят лет, но отпраздновали. Азриэль наложил тфилин в первый раз, он имел смутное воспоминание о том, чему учил его дед. Глаза всех присутствующих затуманились слезами, когда Азриэль взял тфилин в руки и крепко поцеловал их. Коробочки тфилин были влажными от поцелуев Азриэля, смешавшихся с его слезами…
* * *
В нашей сегодняшней недельной главе «Кдойшим» Тора заповедует: «Не стой при виде крови ближнего твоего» (Ваикро, 19: 16). Раши в своем комментарии на этот стих поясняет: «Не стань свидетелем его гибели, в то время, как ты можешь спасти его. Например, если человек тонет в реке, либо на него напали дикие звери или разбойники».
Любавичский Ребе спрашивает: «Что означает это указание? Ведь мы уже знаем из других заповедей, записанных в Торе, что должны спасти ближнего. В Торе есть даже заповедь, предписывающая сохранить имущество другого еврея: «Если увидишь осла твоего ненавистника лежащим под ношей своей, то откажешь помочь ему? Помоги развьючить с ним» (Шмойс, 23: 5). Значит естественно, что нужно спасти жизнь ближнего своего».
Тем не менее, Ребе объясняет, что иногда случается, что ваш друг подвергается смертельной опасности, но, спасая его, вы тоже рискуете своей жизнью. Ясно, что если это не представляет опасности для вас, вы должны сделать все, чтобы спасти его. Это понимают все. С другой стороны, если вы, спасая его, несомненно, поставите под угрозу свою жизнь, то в этом случае вы не должны пытаться спасти его. Предположим, вы знаете кого-то, кто нуждается в пересадке почки. Обязаны ли вы пожертвовать ему свою почку? Для этого человека — это вопрос жизни и смерти, для вас — это риск. Во-первых, потому что любая операция — риск, во-вторых, может быть, когда-нибудь вам самому понадобится вторая почка. Вопрос заключается в том, должны ли вы рисковать собой в таком случае или нет? Раши считает, что именно об этом говорит Тора в упомянутом стихе. Не стой в стороне и не думай, что это тебя не касается. Рискуй, чтобы спасти чью-то жизнь. Ѓалоха рассматривает спасение жизни, как очень большую мицву. И только если спасение жизни другого человека гарантированно ставит под угрозу жизнь спасающего, тот не обязан жертвовать собой.
Ребе выводит из этого указание в служении Всевышнему. Представьте себе, что вы видите, как ваш друг тонет в море. В переносном смысле — например, едет в Катманду и забывает о существовании Б‑га. И вы говорите себе: «Поехать в Катманду — это очень рискованно…» К сожалению, там нет синагоги, кошерных продуктов, еврейского образования, там нет ничего. Но Тора призывает вас: «Не стой при виде крови ближнего твоего». Вы не можете стоять в стороне, зная насколько велик процент ассимиляции и смешанных браков. И даже несмотря на то, что для семьи с маленькими детьми очень рискованно ехать в такое место, как Катманду, где на каждом шагу встречаются идолопоклонники, вы должны рисковать, чтобы спасти евреев от духовной смерти и приблизить их к Всевышнему. Тем более что иногда случается, что еврей, живя в Израиле, не хочет ничего слышать об иудаизме. Однако, оказавшись в чужой стране среди чуждого ему окружения, он становится более открытым и готов вернуться к традиции своего народа. Поэтому мы должны ехать в другие страны, чтобы «делать там Эрец-Исроэль» — еврейский уголок, где в душах будут пробуждаться искры еврейства.